Из души.

Погода ощущает перемены моего настроения. Огромная белесая туча, образовавшаяся где-то в голове, упорно засыпает меня снегом.
Руки, заледеневшие от ветра, дрожа держат сигарету. Зажженный кончик ее призывно горит, но я не курю. Просто держу ее в руках, осознавая, что на этом этапе это единственный мой друг и товарищ. Единственная вещь, которая безропотно выслушивала мои стенания, которая видела всю мою боль, и беспрекословно продолжала выполнять свой долг - убивать меня изнутри. Даже когда начинали постанывать легкие, удары сердца становились реже, а на языке распростронялось жжение, своими смолами она беспрестанно выдавливала по капле чувства.
Однако, с моим перевернутым пониманием мира я все равно была жива. Все еще жива, до сих пор. Эмоционально. И пытаясь заглушить боль в душе, я убиваю сейчас свое тело. Перфекционистически. До победного конца. Пока дым оседает внутри, снег не засыпет меня полностью. Пока из раскрытых губ вырывается белый пар, это дает мне понять, что где-то в глубинах организма все еще есть воздух, который, смешиваясь с пеплом, устремляющимся ввысь , превращает все вокруг меня в незначительную дымку.
Я не вижу суетливые и нервные перебежки людей, которые стремятся укрыться от непогоды, я не вижу дома, они стираются под воздействием табака. Я вижу, пожалуй, лишь его глаза в этом дыму. Глаза и ресницы.
А в душе скорбь. От того, что я потеряла то, что и не приобретала, в общем-то, хотя мне и виделась возможность получить это когда-нибудь. Только болезненная скорбь. Будь моя воля, я бы кричала от боли, которая для меня оказалась слишком велика. Я бы заходилась в беззвучных рыданиях, безвольно вздымалась бы грудь, выплевывая всхлипы, захлебываясь в моей печали. Только не могу я себе этого позволить. Не могу, не имею права показать всем, что я разбита.
Так что я крашу волосы в ярко-рыжий, подвожу глаза черным, губы - сочной красной помадой. Чтобы никто не видел того страшного чудовища, которое разъедает мое нутро, словно кислотой. Что бы никто не узнал, что я на самом деле чувствую.

Взгляд.

Попробуй, ну же, давай

А хотя, это все не то.

Остывает на кухне чай,

Засыхает вишневый торт,

Ты мне снова смотришь в глаза

Упрямый и тяжкий гнет.

Я сижу, ни жива, ни мертва,

Будто хлопни, и все пройдет.

Будто вдох - испарится все

Будто мысли исчезнут в раз.

Будто узенькое крыльцо

Превратилось в собачий лаз.

Я б хотела задвинуть шторы

Чтоб не видеть твой цепкий взгляд

Чтобы видеть лишь только город,

На парковке машины в ряд

Я забылась бы и сломалась

Под тяжелым дурманом глаз

Я б не я тогда оказалась

Не такая же, как сейчас.

Мне бы было спокойней и лучше

Если б легким взмахом руки

Закрывались бы двери в душу,

Закрывались бы на замки.

Слишком.

Утомленный взгляд, наткнувшись на постель, передает импульс в мозг, будто настало то самое время, когда уже можно упасть лицом вниз, укрыться с головой одеялом и уснуть. Уснуть, не обновляя ежесекундно вкладку с сообщениями и не глядя с незатихающей тревогой на побелевшее прочитанное им сообщение. Ждать ответа. Сидеть и ждать. Пусть глаза уже слипаются, словно на реснички подвесили по маленькому грузику, каждый из которых с ослиным упорством тянет веки вниз. Нужно ждать.

Включение на максимально приемлемую в этот час громкость одной из песен, с которыми можно скоротать поездку до дома, пожалуй, взбодрило бы меня, но не на столько, чтобы что-то изменить. Я сидела и с пустыми глазами смотрела в монитор.

И не было ничего более значимого для меня, или же интересного, в сравнении с этими чертовыми пикселями, которые сформировались бы в единичку в скобках около его имени.

Я слишком устала, чтобы думать. Я слишком устала, чтобы говорить. 

Моя подруга кинула мне спасательный круг. Маленькую такую вещицу, которая спасет меня от необходимости самой всё объяснять. Слишком много людей, с которыми всегда всё "не торт". Я слишком устала, чтобы ругаться. У меня нет желанию кому-то доказывать что-либо и объяснять мотивацию своих поступков, ок?

Я слишком устала. 

А хотя, черт с вами. Все слишком "слишком".

Спокойной ночи, мои славные котята. Добрых снов.

Разбудите меня потом.

Апатия. Скука. Меланхолия?

Каждое чертово слово приходится выталкивать из себя, будто бы даже выплевывать. Жаль, что люди не умеют читать мои мысли. Мне не пришлось бы говорить.

Даже чтобы повернуть голову к собеседнику, прикладываю массу усилий.

Не говорите со мной. Не нужно. 

Вечное недосыпание, тоскливая погода за окном.

Мысли о том, что пора бы уже быть потеплению, и солнышко хотелось бы уже увидеть.

Видимо, мне не хватает детской непосредственности, наивности, способности легко менять свое настроение.

Подарите мне воздушный шарик, а?

Ну серьезно, наполненный гелием, зеленый такой шарик.

Хочу зеленый шарик.

Хочу улыбаться прохожим.

Вы любите улыбаться?

На улице снег. Надоело. Надоела эта будничная серость.

Хочу яркости.

Это все, как будто мое видение мира - неконтрастная фотография. Прибавьте насыщенности.

Скука. И спать хочется.

Спать по 5 часов каждый день мало, скоро превращусь в недееспособную мумию.

Разбудите меня, когда настанет настоящая весна.

Разбудите меня, когда будет кто-то, кто подарит мне радость. И шарик.

Разбудите меня потом. Не сейчас.

Шиповник.

За какие-то несколько дней корабль моей судьбы сменил курс. Свернул, поддавшись волнам, и, как оказалось, свернул правильно.

Одна случайная встреча.
Один звонок.
Один день.
И все меняется.
Волнующие сердце чувства просыпаются где-то в глубине бездонного колодца моей души.
Я представляюсь себе осенним листом, что подхватывается ветерком и взмывает ввысь.
Так ново для меня все это.
//
music: "Белый шиповник"/ "Юнона и Авось"
"Для любви не названа цена,
Лишь только жизнь одна,
Жизнь одна, жизнь одна."

Одна жизнь. Так почему бы не провести так, как захочется; так, как велит душа. А случайность, она не случайна же. Все делается для чего-то. Вдруг и правда бывают судьбоносные встречи?
А никто не знает.
Однако кто сказал, что мне не может так зверски повезти? А вдруг? Вдруг я буду счастлива?

Гонка от прошлого.

В одиночестве есть какой-то мазохистский кайф. Когда ты идешь по вечерней улице, слабо подсвеченной фонарями и луной, и выдыхаешь губами, щедро смазанными алой помадой, белесый пар; когда в наушниках звучит на повторе песня твоего кажущегося таким далеким детства; когда в голове пульсирует вроде бы нестираемое лицо, которое начинает медленно растворяться, заместившееся вдруг совершенно другим лицом.
Хочется подпевать давно забытому мотиву, бросить взгляд в чернеющее небо, найти пару звезд, не засвеченных ярким светом из окон, ностальгически вздохнуть от нахлынувших воспоминаний и устремиться вперед.
Так, будто убегая от того, что остается за спиной, можно убежать от прошлого.
Бежать быстрее, так, чтобы дыхание сбивалось, а ты все равно не останавливаешься. Не имеешь права остаться даже на секунду в таком уже опостылевшем прошлом, но от этого не менее желанном. И хочешь ведь остаться, но осознаешь невозможность этого, и срываешься вновь с места, и каблуками по мостовой отбиваешь ритм своего сердца.
Бежишь, пока есть силы, пока от частого дыхания не пересохнет в горле.

В этой гонке от прошлого и заключался теперь смысл моего существования. Пока бегу - значит жива.

Лифт.

Я стояла в лифте. Узкая кабинка метр на метр услужливо закрыла свои двери и вместила меня, в небрежно расстегнутом пальто, с букетом цветов. Прикрыв глаза, я вслушивалась в медленный скрип механизмов. Лифт притормозил, и до меня, одурманенной моими любимыми miss dior cherie, донесся приторно-удушливый запах грязного тела. Я открыла глаза, и мой взгляд наткнулся на некое существо. Я иногда видела его, когда по утрам выходила на прогулку с собакой, он обычно копался в мусорных контейнерах около дома. Но никогда я не задерживала на нем взгяда дольше секунд, достаточных, чтобы оценить его потрепанную внешность, и отвести глаза.
Раньше, наверное, это был мужчина, возможно, даже приятной наружности. Но что годы и нищенское влачение существования сделали с ним?
Сейчас он был одет в потрепанную серо-зеленую сальную куртку; его бледно-голубые маслянистые глазенки изучали меня. Могу ли я предположить, что он вспомнил свою юность, такую далекую и безвозвратно ушедшую?
Вдруг меня передернуло от скрипа его челюстей. Жуткий, пробирающий до костей звук. Запах дешового табака и паленой водки заполонил всю маленькую кабинку. На моем лице непроизвольно появилась брезгливая гримаса, и я отвернулась.
Я не могла более смотреть на это истерзанное жизнью лицо. Было ли мне его жаль? Я не задумывалась об этом. Скорее я размышляла о старости. Боялась ли я ее? Да. Сильнее даже, чем сметри, я боялась стать такой же. Отвергнутой миром и собой, вызывающей рвотные позывы у случайных прохожих. Я боялась старости. Удручающей и болезненно-угрюмой.

Представь.

И так из раза в раз. 

Умоляешь его вернуться, вспомнить всё, что было, фактически ползаешь у него в ногах, чтобы сберечь хоть немного чувств, хоть несколько капель стремительно утекающей из одеревеневших от холода пальцев воды. Безостановочно твердишь, что исправишься, станешь такой чудесной, замечательной, не будешь кричать и устраивать истерики. Пытаешься подобрать какие-то правильные слова, вот только нет у него желания слушать их. И нет у него тех чувств более.

Но. А если бы все было иначе, только представь. 

Ты бы целовала его в шею украдкой, грела бы ладошки под его футболкой, вдыхала бы восхитительный, черт побери, запах его туалетной воды. Ты готовы была бы ехать на другой конец города, лишь бы ненадолго, на чуть-чуть, увидеть его. А он бы обнимал тебя так нежно, ласково, держал бы за руку. Выслушивал бы безропотно твои рассказы о жизненных неурядицах, а сам в это время бы тихонько вышмыгивал из своей светлой квартиры и шел бы на лестницу покурить. Вы обсудили бы всё: книги, а он, бесспорно, стыдил бы тебя, когда попадалась книга, которую не прочла ты, но зато он знал бы в совершенстве; фильмы, которые вы нередкими, наверное, вечерами смотрели бы вместе, и ты, конечно же, сидела бы на "своем" стуле с колесиками; политику, в которой ты понимаешь так мало; музыку, любимую обоими; фотографии; друзей. 

Ты была бы счастлива, не правда ли?

А теперь вернись в реальность.

Ударься своей мечтательной душой об острые рифы его невозмутимого безразличия.

Споткнись и упади вниз, так чтобы дыхание захватило, чтобы ни вдоха, ни выдоха.

Скучаешь? Любишь? Думаешь, это волнует кого-нибудь кроме тебя?

Не будь столь наивна, дорогая девочка. Не будь. Потому что чем выше взлетишь ты в своих мечтаниях, тем больнее будет удариться о землю. А ты ударишься, дорогая, обязательно ударишься. 

Вот мы.

Вот мы.


А вот школа, в которой вместе учимся мы.
А вот чертово Выхино, где находится школа, в которой вместе учимся мы.
А вот маленькая уютная квартира, в которую мы уедем из чертова Выхино, где находится школа, в которой вместе учимся мы.
А вот будущее, которое мы построим в маленькой уютной квартире, в которую мы уедем из чертова Выхино, где находится школа, в которой вместе учимся мы.
А вот дети, которые будут в нашем будущем,  которое мы построим в маленькой уютной квартире, в которую мы уедем из чертова Выхино, где находится школа, в которой вместе учимся мы.
А вот свадьба наших детей, которые будут в нашем будущем,  которое мы построим в маленькой уютной квартире, в которую мы уедем из чертова Выхино, где находится школа, в которой вместе учимся мы.
А вот домик в Швейцарии, где будут жить после свадьбы наши дети, которые будут в нашем будущем,  которое мы построим в маленькой уютной квартире, в которую мы уедем из чертова Выхино, где находится школа, в которой вместе учимся мы.
Вот мы, где-то уже под 50, сидим, завернутые в клетчатые пледы, на веранде домика в Швейцарии, где будут жить после свадьбы наши дети, которые будут в нашем будущем,  которое мы построим в маленькой уютной квартире, в которую мы уедем из чертова Выхино, где находится школа, в которой вместе учимся мы.

Добьемся, ведь никому, пожалуй, никогда не удавалось раскидать нас. И жизни тоже не удастся.

Навеяно стихотворением "The house that Jack built" by Mother Goose

А так же выступлением Юли Н. на конкурсе "Ученик года"